Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и реликвии. Принесла память о величии Второго Рима, который теперь должен был возродиться здесь, среди снегов и берез. Мой супруг, Иван Васильевич, князь московский, слушал мои рассказы о церемониях, о символах власти — двуглавом орле, о державе и скипетре. Видела, как его мысли обретали новый размах. Не просто собирание земель, но строительство царства.
Здесь, на севере, все было иным: суровым, прямым, без изысканной сложности византийских дворцов. Но в этой простоте таилась сила. Я наблюдала, как крепнет его власть, как пало под ударами московских ратей татарское иго. Как перестраивается Кремль, и итальянские зодчие по моему совету возводят стены и соборы, достойные царской столицы. В Успенском соборе — уже отзвук нашей священной Софии.
Иногда, глядя на маленького внука, Ивана, чей нрав уже тогда пугал своей резкостью, думала о судьбе. В его жилах текла и наша, палеологовская, кровь. Что посею я в этой земле? Идею преемственности, бремя империи, которое может возвысить, а может и испепелить душу. Москва — Третий Рим. И не будет четвертому. Эти слова стали завещанием, которое я, София, оставила не на пергаменте, а в самой ткани этой новой, северной державы.